Введение
С 1900 года западные общества пережили глубокие изменения в гендерных ролях. Традиционные ожидания — мужчины как решительные кормильцы и главы семей, женщины как домохозяйки и воспитательницы — всё чаще подвергались сомнению и пересмотру. В США, Великобритании, Европе и России женщины обрели автономию и начали перенимать черты, ранее считавшиеся «мужскими», в то время как мужчин поощряли (или вынуждали) принимать роли и качества, исторически считавшиеся «женскими». Эти изменения происходили не в вакууме; их двигали мощные культурные силы. Волны феминистской активности расширяли права и возможности женщин, секуляризация подрывала религиозные и патриархальные авторитеты, менялись семейные структуры, а масс-медиа — от голливудских фильмов после Второй мировой войны до Instagram XXI века — формировали новые нарративы о том, какими должны быть мужчины и женщины. В этой работе рассматривается, как эти силы бросили вызов традиционной парадигме мужчины как главы семьи и изменили динамику отношений между полами. Будет показано, что размывание жёстких гендерных ролей имело двойственный эффект: оно расширило возможности женщин и способствовало равенству, но также привело к кризису мужской идентичности, нереалистичным ожиданиям в отношениях и новым трениям в культуре свиданий и брака. В качестве доказательств используются исторические и социологические исследования, анализ медиа и современные комментарии о гендерных отношениях.
Исторический обзор: от патриархата к изменяющимся ролям
В начале XX века гендерные роли на Западе в значительной степени определялись патриархальными нормами, подкреплявшимися законом, религией и обычаями. В 1900 году, например, женщины во многих странах не могли голосовать или владеть собственностью на равных с мужчинами условиях. Нормы среднего класса идеализировали модель «отдельных сфер»: мужчины действовали в публичной сфере труда и политики, а женщины должны были сосредоточиться на частной сфере — ведении домашнего хозяйства и воспитании детей. В США и Европе нуклеарная семья с мужчиной-кормильцем и женщиной-домохозяйкой часто воспринималась как естественный порядок, хотя исследователи отмечают, что эта модель не была такой «древней», как принято считать. В то же время в Российской империи и позже в Советском Союзе традиционные крестьянские патриархальные структуры сохранялись до начала XX века, несмотря на зарождение женских правозащитных движений в городах.
Однако XX век принёс разрушительные события, которые начали ослаблять эти жёсткие роли. Особенно катализатором стали две мировые войны. С миллионами мужчин, призванных в армию, женщин вынужденно поставили на традиционно мужские должности на заводах, в офисах и даже во вспомогательных военных подразделениях. Знаменитая пропаганда вроде американской «Роззи-заклёпочницы» призывала женщин перенимать «мужские» черты — силу и независимость — ради поддержки военных усилий. В Советском Союзе гендерная идеология при большевизме изначально поощряла эмансипацию женщин и их участие в рабочей силе (например, ранние советские законы легализовали развод и аборты, а женщин вроде Валентины Терешковой прославляли как героинь труда и даже космонавток). Тем не менее, даже когда женщины доказывали свою способность выполнять эти роли, послевоенные общества часто возвращались к традиционным моделям. В США в конце 1940-х и 1950-х годах наблюдался сильный культурный толчок к восстановлению ветерана-мужчины как кормильца семьи, а женщины-домохозяйки — как идеала женственности, что отражалось в образах пригородной жизни в медиа и рекламе. Аналогично, в послевоенном СССР при Сталине прославлялось материнство и вручались медали «Мать-героиня» женщинам с большим количеством детей, подчёркивая, что главная обязанность женщины — семья (даже если она также работала).
Несмотря на этот откат, семена перемен были посеяны. В последующие десятилетия социально-экономические трансформации и интеллектуальные движения ускорили разрушение гендерных иерархий XIX века. Распространение индустриализации и высшего образования открыло женщинам новые сферы занятости. Демографические последствия войн (с огромным количеством погибших мужчин) означали, что женщины в Европе и России просто вынуждены были брать на себя большую экономическую ответственность. К середине века произошёл глубокий сдвиг: женщины были готовы требовать большей автономии, а мужчины постепенно — добровольно или нет — приспосабливались к новому равновесию.
Волны феминизма и женская автономия
Одной из движущих сил изменений гендерной динамики стало феминистское движение, которое развивалось несколькими «волнами» с начала XX века. Каждая волна по-своему бросала вызов традиционным гендерным ролям:
- Первая волна феминизма (примерно 1880–1920-е годы): сосредоточилась на правовом неравенстве и добилась избирательного права для женщин (например, 19-я поправка в США, 1918 год в Великобритании), а также большего доступа к образованию и работе. Феминистки первой волны в целом не стремились разрушить семейную структуру; многие предполагали, что женщины останутся нравственными хранительницами дома, даже получив публичные права. Тем не менее, предоставив женщинам право голоса и утвердив их рациональную независимость, эта волна заложила ранние семена эгалитарного мышления о гендере. В России после революции 1917 года коммунистическое правительство также продвигало номинальное гендерное равенство — позволяя женщинам голосовать и работать, — хотя общественные установки во многих аспектах оставались консервативными.
- Вторая волна феминизма (1960–1980-е годы): эта волна фундаментально бросила вызов традиционным нормам гендерного поведения в западных обществах. Она критиковала послевоенный идеал счастливой домохозяйки и выступала за освобождение женщин во всех сферах (работа, сексуальность, семья). Активизм второй волны привёл к правовым реформам (от запрета дискриминации по признаку пола в Законе о гражданских правах США до законов о равной оплате труда в США, Великобритании и Европе) и расширил доступ к контрацепции, что дало женщинам беспрецедентный контроль над репродукцией и планированием карьеры. Женщины массово поступали в университеты и осваивали профессии, ранее доминировавшие мужчинами. Идеал покорной, зависимой жены уступил место «освобождённой женщине» — assertive, ориентированной на карьеру и сексуально автономной. В семьях это означало, что многие жёны теперь имели собственный доход и голос в принятии решений, подрывая автоматический авторитет мужей. Традиционная роль мужчины-кормильца была дополнительно ослаблена ростом разводов в 1970-х (с принятием законов о разводе без вины во многих странах) и нормализацией семей с двумя работающими супругами. Мужчинам приходилось адаптироваться к женщинам-коллегам и начальницам, а также к партнёршам, ожидающим более эгалитарных отношений. В более светских семьях эти феминистские завоевания принимались, тогда как в религиозных или патриархальных семьях часто встречалось сопротивление или более медленные темпы изменений. Тем не менее, к 1980-м годам даже мейнстримная культура признавала, что женщины могут «носить брюки» в различных ситуациях — буквально и фигурально.
- Третья и четвёртая волны феминизма (1990–2020-е годы): последующие волны продолжили продвигать женскую автономию и подвергать сомнению гендерные нормы, с акцентом на индивидуальность и интерсекциональность. Представительство женщин выросло в политике и бизнес-лидерстве в США, Великобритании и Европе (например, пребывание Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра Великобритании в 1979–1990 годах разрушило один «мужской» шаблон лидерства). Культурные послания всё чаще прославляли «девчачью силу» (от Spice Girls в 1990-х в Великобритании до множества героинь боевиков в Голливуде к 2010-м). К 2010-м годам четвёртая волна сосредоточилась на таких вопросах, как #MeToo (разоблачение сексуальных домогательств) и отказ от «токсичной маскулинности». Эти течения побуждали мужчин отказываться от доминирующих или стоических образов и становиться более эмоционально открытыми, эгалитарными партнёрами. Совокупный эффект столетия феминизма очевиден: в большей части Запада открытый патриархат больше не приемлем в публичном пространстве, а молодые поколения воспринимают как должное, что женщины могут делать всё, что могут мужчины. Многие женщины усвоили традиционно «мужские» черты — assertiveness, конкурентоспособность, карьерные амбиции — как положительные качества. И наоборот, от мужчин (по крайней мере, в прогрессивных кругах) часто ожидают поведения, ранее считавшегося «женским»: открытого эмоционального общения, заботы о детях и разделения домашних обязанностей.
Важно отметить разделение между светскими и религиозными средами в том, как эти изменения проявляются. Высокосекулярные общества (например, Швеция или Чехия) и семьи склонны широко принимать феминистские эгалитарные нормы, где мужчины и женщины видят себя партнёрами с равным авторитетом. В более религиозных или традиционных сообществах (будь то консервативные христианские группы в «Библейском поясе» США, православные общины в Восточной Европе или мусульманские сообщества) изменения гендерных ролей были более сдержанными. Патриархальные учения о том, что «муж — глава жены», всё ещё имеют вес, и многие такие семьи продолжают подчёркивать мужское лидерство и женскую домашнюю роль. Интересно, что исследования показывают: обе модели могут приводить к счастливым отношениям, если оба партнёра разделяют одни и те же ожидания. Международный семейный опрос 2019 года показал, что женщины сообщали о наивысшей удовлетворённости браком либо в высокорелигиозных браках с традиционными гендерными ролями, либо в высокосекулярных браках с эгалитарными ролями. Партнёрства «посередине» (умеренно религиозные или со смешанными ожиданиями) имели более низкую удовлетворённость. Другими словами, набожная пара, живущая по традиционной патриархальной модели, может быть так же взаимно довольна, как пара с феминистскими взглядами, разделяющая обязанности, — при условии, что оба согласны с этой схемой. Часто конфликты вызывает именно несовпадение ценностей в период перехода: например, мужчина, воспитанный с патриархальными установками, женат на женщине с эгалитарными взглядами (или наоборот). В многих обществах с середины XX века такое несовпадение стало обычным явлением, поскольку поколения вели переговоры между старыми и новыми гендерными парадигмами.
Секуляризация, изменения семьи и упадок мужского авторитета
Параллельно с феминизмом более широкие культурные сдвиги — особенно секуляризация и изменения семейной структуры — подорвали старые основы мужского доминирования. Секуляризация означает снижение влияния религии и традиционных авторитетов на повседневную жизнь. В 1900 году церкви (или другие религиозные институты) в США и Европе прямо учили о различных ролях: мужчина как божественно назначенный глава семьи, а женщина как его «помощница». В течение XX века посещаемость церквей и религиозная приверженность резко упали в большей части Европы (и в меньшей степени в Северной Америке), особенно после Второй мировой войны. С этим упадком религиозного авторитета пришло ослабление жёстких гендерных норм. Государства приняли гражданские законы, которые перекрывали религиозные обычаи (например, разрешая замужним женщинам владеть собственностью или запрещая домашнее насилие и супружеское изнасилование, которые традиционные патриархальные нормы часто оправдывали). В светских условиях люди стали ценить индивидуальную свободу выше, чем следование священным гендерным сценариям. Таким образом, в светской Западной Европе к концу века было не редкостью, что пары решали свои роли исходя из практических предпочтений, а не предписанных правил — некоторые мужья становились основными поварами или воспитателями, некоторые жёны — главными кормильцами, без морального осуждения. Напротив, в обществах или субкультурах, где религиозные убеждения или патриархальные обычаи оставались сильными (например, сельские районы России, Польши, американский Юг и т. д.), сохранялась большая преемственность в мужских семейных структурах. Тем не менее, даже эти районы не были застрахованы от изменений — урбанизация, образование и влияние глобальных медиа постепенно привносили новые идеи.
Изменения семейной структуры также сыграли важную роль. Модель расширенной семьи уступила место нуклеарной семье в индустриализованных странах, ослабляя более широкую клановую патриархию (например, авторитет деда над всем домом). Более того, с 1960-х годов в западных странах наблюдался резкий рост разводов и неполных семей. К 2016 году около 23 % американских детей жили в домах без отца — поразительный отход от мира, где отцовство было почти повсеместным. Распад двухродительской семьи во многих сообществах означал, что миллионы мальчиков росли без ежедневного примера отца для моделирования мужественности. Причины этой тенденции многообразны (экономическое давление, либерализация законов о разводе, эволюция социальных норм, сделавших внебрачное родительство более приемлемым), но её влияние на гендерные роли значимо. Когда поколение молодых мужчин воспитывается в основном матерями, бабушками и женщинами-учительницами, они могут усваивать более «женские» стили общения и разрешения конфликтов по умолчанию. Они также могут не усваивать того же ожидания стать единственным кормильцем или авторитетной фигурой, как это делали предыдущие поколения мальчиков. Социологи связывают отсутствие отца с целым рядом проблем — более высокими показателями бедности, преступности и поведенческих проблем среди мальчиков, — предполагая, что отсутствие стабильного мужского образца для подражания оставляет многих молодых мужчин в растерянности относительно определения позитивной маскулинности.
Даже в целых семьях роль отца-кормильца была размыта. Браки с двумя работающими супругами стали обычным явлением с конца XX века, и к 2023 году в США только 23 % браков имели мужа как единственного кормильца (по сравнению с 49 % в 1972 году). Жёны теперь являются основными или равными кормильцами в значительной доле семей. Анализ Pew Research Center показал, что доля браков, где жена зарабатывает больше мужа, примерно утроилась за 50 лет (с 5 % в 1972 году до 16 % в 2022 году). С ростом вклада женщин в доход обоснование автоматического мужского авторитета («кто зарабатывает деньги, тот и устанавливает правила») ослабевает. Мужчины больше не могут рассчитывать на «привилегию кормильца» в принятии решений. Действительно, многие пары сегодня стремятся к эгалитарным процессам принятия решений, особенно когда оба супруга работают. Однако переход может быть неровным. Некоторые мужчины чувствуют себя униженными или неуверенными в своей роли, если они не являются основными кормильцами; наоборот, некоторые высокооплачиваемые женщины испытывают разочарование, если их мужья не берут на себя большую долю домашней работы или ухода за детьми. Опросы показывают, что даже в эгалитарно настроенных браках женщины в среднем всё ещё выполняют больше домашней работы, что может порождать новые напряжения («Я работаю весь день и ещё делаю уборку» — распространённая жалоба). Переговоры о домашних обязанностях и власти продолжаются, но ясно, что старая модель всегда главенствующего мужа утратила доминирование в светских контекстах.
Критически важно, что сама идея маскулинности вошла в состояние неопределённости. К концу века комментаторы начали говорить о «кризисе маскулинности» — ощущении, что мужчины больше не знают, чего от них ожидают. Как описал один социолог, веками у мужчин был чёткий сценарий («правитель мира», защитник, кормилец), но «сейчас всё изменилось. Мужчин клеймят как угнетателей… обвиняют в насилии над женщинами и детьми» после эмансипации женщин. Психологи вроде Роджера Хоррокса отмечали, что многие мужчины борются с неуверенностью или саморазрушительным поведением, «поскольку не могли соответствовать идеалам маскулинности, которые патриархальное общество от них ожидало». Роли сильного патриарха или стоического кормильца становились всё менее жизнеспособными или обесценивались, но новые роли для мужчин не были чётко определены. В религиозных патриархальных условиях было меньше двусмысленности — мужчинам говорили оставаться лидерами, — но в светской культуре послание мужчинам могло быть запутанным: будь чувствительным и поддерживающим, но не будь «лузером»; уступай власть женщинам, но всё равно как-то доказывай свою мужественность. Эта неопределённость идентичности подпитывала мужскую тревогу в последние десятилетия, способствуя таким явлениям, как рост мужских групп самопомощи или движений «за права мужчин», стремящихся вернуть ощущение цели.
Масс-медиа: эволюция образов мужчин и женщин
Медийные репрезентации как отражали, так и формировали меняющийся гендерный ландшафт с середины XX века до наших дней. В послевоенную эпоху американские и европейские популярные медиа в значительной степени подкрепляли традиционные гендерные роли, даже когда реальное общество начинало меняться. Голливуд и телевидение 1950-х идеализировали нуклеарную семью с мудрым, ответственным отцом и жизнерадостной, домашней матерью. Телешоу вроде «Отец знает лучше» (США) или ранние британские мыльные оперы изображали мужчин как глав семьи, чей авторитет в конечном счёте был благожелательным и компетентным. Женщин, хотя иногда и показывали умными или принципиальными (например, Люси в «Я люблю Люси» была волевой), обычно в итоге подтверждали их основную идентичность жены/матери. Эти медийные нарративы успокаивали измученные войной общества, что «всё вернулось на круги своя»: мужчина — кормилец-защитник, женщина — заботливая воспитательница. В Советском Союзе кино и пропаганда 1940–1950-х часто показывали героинь труда и войны, но когда дело касалось семьи, они продвигали образ самоотверженной матери и стойкого отца (последний иногда как партийный или военный деятель, вызывающий уважение).
К 1960–1970-м годам медиа начали разрушать эту форму. Влияние феминизма второй волны привело к появлению более разнообразных женских персонажей: например, американский телесериал конца 1960-х «Шоу Мэри Тайлер Мур» представил главную героиню — одинокую женщину-карьеристку, что было новинкой для того времени. В Великобритании «Мстители» в 1960-х показали Эмму Пил — стильную женщину-шпионку, способную бороться с преступниками наравне с мужским партнёром, — поразительно сильный образец для подражания. Советское кино 1960–1970-х также исследовало новые динамики; признанный фильм 1979 года «Москва слезам не верит» изображал женщин, стремящихся к образованию и карьере (одна главная героиня становится директором завода), но всё ещё жаждущих любви — отражая напряжение между независимостью и традиционным романтизмом. Сам факт популярности таких нарративов указывал на растущую привычку аудитории к тому, что женщины входят в «мужскую» территорию на работе или в приключениях. Мужские персонажи, однако, менялись медленнее — в медиа 1960–1970-х они в основном оставались либо героическими (архетип Джеймса Бонда, ковбой, солдат и т. д.), либо кормильцами. Что изменилось, так это то, что откровенный мужской шовинизм начали критиковать или высмеивать. Например, Арчи Банкер из «Все в семье» (американский ситком 1970-х) был карикатурой на сексистского, доминирующего мужа — и шутка была над ним как над отсталым динозавром. Аналогично, в российских комедиях 1970-х иногда высмеивали неуклюжих мужчин-бюрократов или патриархов, намекая, что неоспоримый мужской авторитет больше не священен.
С 1980-х по 1990-е годы медийное изображение гендерных ролей претерпело дальнейшую инверсию и эксперименты. С одной стороны, гипермаскулинные герои процветали в эпоху Рейгана и холодной войны — достаточно вспомнить накачанных звёзд боевиков 1980-х Голливуда (Шварценеггер, Сталлоне), воплощавших образ «крутого парня» из прошлого. Советские фильмы 1980-х также имели сильных военных героев-мужчин в драмах об афганской войне и т. д. Тем не менее, одновременно женщины в медиа становились героинями боевиков и главными героинями (например, принцесса Лея из «Звёздных войн», Эллен Рипли из «Чужих», а позже иконы 1990-х вроде Зены — королевы воинов и Баффи — истребительницы вампиров). К 1990-м годам Голливуд производил больше историй с женщинами в главных ролях, а также изображал больше мужчин, уязвимых или домашних. Заметной тенденцией в семейных ситкомах 1980–1990-х стал некомпетентный или инфантильный отец в контрасте с разумной женой. Шоу вроде «Симпсонов» (где Гомер — добродушный, но глуповатый отец) или «Женаты… с детьми» (где Эл Банди груб и тугодум по сравнению с более острой женой) стали нормой. Эта тенденция была задокументирована исследователями: контент-анализ популярных ситкомов выявил устойчивый троп отцов, изображённых как глупых или незрелых «ещё одних детей», а не авторитетных фигур. В одном исследовании почти 40 % экранных изображений отцов относились к типу «шутов» — они шутили глупые шутки, совершали ошибки, — и такие отцы почти в половине случаев получали негативную реакцию от детей на экране. Вывод очевиден: фигура отца культурно понижалась от уважаемого патриарха до объекта юмора или лёгкого презрения. Поколение зрителей выросло, смеясь над беспомощными телевизионными отцами, что незаметно подрывало идею, что отцов в реальной жизни нужно почитать просто за то, что они отцы. Как отметил исследователь из BYU, «всё чаще отца в телешоу и фильмах изображают как „ещё одного ребёнка“ жены, а не как участвующего родителя». Хотя часто это задумывалось как комедия, такие изображения несут послание: матери/женщины — компетентный стержень семьи, а мужчины немного неуклюжи — разворот по сравнению с посланиями 1950-х.
Британские и европейские медиа отражали многие из этих тенденций к 1990-м годам. В Великобритании, например, можно сравнить суровую фигуру отца в ранних эпизодах «Улицы Коронации» 1960-х с глуповатыми отцами в более поздних британских ситкомах. Эпоха «Крутой Британии» 1990-х приняла «ледетт» — молодых женщин, ведущих себя по-традиционно-мужски (пьющих пиво, дерзких), — что прославлялось в журналах и шоу, в то время как молодых мужчин иногда изображали бесцельными «парнями». В России после распада СССР в 1991 году произошёл приток западных медиа и новых отечественных постановок, которые более смело исследовали гендерные темы. Российское ТВ 2000-х имело свои ситкомы и драмы, где жёны часто были хитрыми и доминирующими, а мужья — комичными или неумелыми (например, российская адаптация «Все любят Рэймонда» под названием «Семья Ворониных» изображала похожую динамику с мужем, находящимся под каблуком). В то же время российские государственные медиа при Путине начали продвигать нео-традиционалистские образы в других сферах — прославляя солдат, поощряя материнство, — создавая несколько шизофреническую медийную среду в отношении гендера.
С вступлением в цифровую эпоху XXI века фрагментация медиа и появление социальных сетей ещё больше изменили правила игры. Мы видим не только то, что репрезентация в кино и на ТВ продолжает эволюционировать (с большим количеством женщин-протагонистов, чем когда-либо, к 2020-м — 2024 год стал первым, когда женщины достигли паритета в главных ролях в самых кассовых фильмах), но и онлайн-медиа и мемы стали влиятельными в формировании гендерных норм. Платформы вроде YouTube, Instagram и TikTok позволяют расцветать новым нарративам (и анти-нарративам) о гендере. С одной стороны, существует изобилие вдохновляющего контента для женщин: от инстаграм-инфлюенсеров, проповедующих независимость и образ жизни «босс-бейби», до шоу на Netflix с женщинами в роли решительных лидеров или даже агрессоров в отношениях. С другой стороны, молодёжные онлайн-субкультуры часто распространяют мемы, высмеивающие оба пола в крайних формах. Нередко можно увидеть вирусные мемы, шутящие, что «мужчины бесполезны» или «мужчины — мусор», и наоборот — высмеивающие «женщин-карьеристок» или «феминисток». Мем-культура ввела такие термины, как «simp» (уничижительный термин для мужчины, который слишком покорен или внимателен к женщинам) и «Karen» (насмешливая метка для властной, требовательной женщины). Эти сленговые термины, хотя и юмористические, отражают восприятие, что мужчины, которым не хватает мужской assertiveness, заслуживают насмешек, а assertive или требовательные женщины также становятся объектами сатиры. По сути, интернет стал полем битвы гендерных стереотипов и контр-стереотипов, часто усиливая представление о том, что современные отношения — это борьба за власть.
Критически важно, что медиа заполнили (или, возможно, создали) вакуум ролевых моделей. Поскольку у многих молодых людей в реальном мире не хватает наставников, они обращаются к знаменитостям или онлайн-личностям. Некоторые находят модели позитивной маскулинности в вымышленных персонажах (например, сбалансированные, заботливые, но сильные отцы в некоторых драмах), но другие цепляются за крайние фигуры. Например, популярность некоторых мизогинных подкастеров или фигур вроде Эндрю Тейта среди молодых мужчин предполагает, что в отсутствие чёткого руководства медиа-«инфлюенсеры» с радостью его предоставят. Аналогично, молодые женщины, сравнивающие себя с инстаграм-знаменитостями, могут перенимать агрессивный или материалистичный подход к отношениям (если именно это проецируют их кумиры). Общий эффект заключается в том, что медиа — как высокие, так и низкие — неуклонно нормализовали женщин в мощных ролях и мужчин в более мягких или комичных ролях, способствуя коллективному пониманию (особенно среди молодёжи), что женщины могут или должны лидировать, а мужчины должны уступать — или быть высмеянными, если не соответствуют.
